Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

вагон, стойкий запах свежей водки, копченой колбасы и вареной картошки с укропом, купленной на каком-то ночном полустанке у бабулек. Пьяные вопли, мат, бренчание гитары и, наконец, под утро, драка, разнять которую не удалось даже крепким челнокам. Пришлось дяде Игорю вызывать ментов:

— Маша, беги во второй вагон, там начальник поезда! — позвал он племянницу. — Второе купе. Пусть вызывает, скажешь, в седьмом драка. Скоро станция, как раз наряд будет.

Маша со страхом протиснулась в тамбур и пошла по вагонам. А дерущиеся тем временем отрывались по полной. Уже успели расквасить нос одному из тех парней, что пытались их разнять — челноку, который ехал из Владивостока с кучей клетчатых сумок. Сумками, надо сказать, было забито полвагона, и это являлось одним из источников заработка дядьки Игоря и его напарника, молодого студента по имени Тимофей. Уже успели разбить об голову подсевшего в Челябинске дембеля бутылку из-под пива, и она жуткой розочкой торчала на полу возле туалета. Судя по всему, челябинец был самым трезвым и пытался вразумить их, вторые сутки подряд горланящих без остановки весь афганский репертуар известных и неизвестных авторов, переходя время от времени на «Таганку» группы «Любэ». После «Таганки» к ним в который раз с очередной бутылкой водки приходил явно неоднократно сидевший и как раз, очевидно, возвращающийся из мест заключения товарищ с куполами и крестами, видневшимися в больших количествах из-под майки-«алкоголички». Он смахивал пудовым кулаком, не вяжущимся с остальным его организмом — тощим и жилистым — скупую мужскую слезу и говорил: «Пацаны! А давайте сбацаем «Лебедя!»

«Лебедя», по всей видимости, аккомпаниатор не знал и посему ограничивался почему-то «Муркой». Весь вагон уже обалдел от всего этого лагерно-армейского репертуара, однако этот ценитель прекрасного на время успокаивался и разливал бутылку. На восьмерых она уходила за один раз.

Маша шла вдоль соседних вагонов и вздыхала: в купейных было поприличнее. Открыты оба туалета, да и почище все-таки. В их плацкарте дядя Игорь один из туалетов обычно закрывал, и пользовались им только они с Тимофеем и, конечно же, Маша. Для нее это было удобно, потому что в этом, с позволения сказать, персональном сортире можно было даже помыться, соорудив из крана и резинового шланга подобие душа. Однако что творилось в единственном туалете, оставшемся на весь плацкартный вагон, в котором, кстати, ехали еще и нелегальные пассажиры, располагавшиеся на так называемых третьих полках, не занятых клетчатыми сумками, страшно было даже себе представить. На длинных перегонах Маша брала шланг и мыла этот жуткий, вонючий, загаженный санузел струей воды с сильным напором.

Какая-то бабулька, которую под руки занесли в вагон внук с другом (менты с небольшой станции) и тут же спрыгнули обратно, потому что поезд стоял на этой станции три минуты, — сказала Маше, когда та тащила шланг через вагон:

— Спасибо тебе, дочка, дай бог здоровья…

Маше было стыдно за своего родственника, но перечить ему она не могла, поэтому пыталась содержать туалет в относительной ну пусть не чистоте, но хотя бы возможности зайти в него.

Начальник поезда — усатый и пузатый мужик лет пятидесяти — дело свое знал. Он тут же сообщил на ближайшую станцию о необходимости присутствия милиции в поезде Владивосток-Адлер, в вагоне номер семь, и отправил Машу обратно:

— Иди, помощница! Щас приедут, Игорю скажи. Сильно дерутся?

— Да, — ответила Маша. — От самого Владика пьют…

— От козлы, бл… — констатировал начальник. — Что ж такое…

И правда, менты сразу, как только поезд остановился, показались из тамбура:

— Та-а-а-к! — услышала Маша. — Документики приготовим!

Выглянув в коридор, она увидела, как судорожно сглотнув, сиделец метнулся к своему месту у окна (он ехал на «боковушке»), и куда делась его уверенность и борзота, с которой он общался с пассажирами, пытавшимися их унять?

Дембелей с поезда сняли, потому что, как ни пытались они договориться с нарядом милиции, пассажиры, вымотанные их уже к тому моменту многодневными возлияниями и воплями — музыкальными и не очень, — а также учиняемыми ими скандалами и драками, поднялись стеной:

— Забирайте их на хрен! — орали челноки, базировавшиеся рядом. — Они бухают уже неделю! Сил никаких нет, спать не дают ни днем, ни ночью!

— Сортир весь заблевали! — голосила молодая бабенка, ехавшая с мужем и двумя ребятишками. — С ребенком зайти невозможно!

— Эй, начальник, — обрадовался грузин с третьей полки, следующий до Адлера. — Снимай с поезда, они тут разнесут все скоро!

С грехом пополам полуживых, ничего не понимающих дембелей, прибегнув к помощи пассажиров, увели в линейный отдел милиции, расположенный на той самой, так и оставшейся для Маши безымянной станции.

Однако счастье было недолгим. Под утро поезд доехал до Сальских степей: приближался конечный пункт — Адлер. Несмотря на то, что конец путешествия был уже вроде как ощутим, мучения пассажиров продолжались.

В Сальских степях стояла жара. По сути, сказал дядька Игорь, это пустыня. На много десятков километров нет ни одного водоема, и в населенных пунктах, которые располагались по краю этой самой пустыни, вода присутствовала только из скважин.

«Ну, ничего, племяшка, — успокоил Машу родственник. — Проедем эту пустыню и к вечеру доберемся до места».

Ничего подобного. Поезд вдруг встал, только отъехав от какого-то крошечного полустанка.

Простояли около получаса, пока не понимая масштаба трагедии. Жара и духота усиливались, потому что солнце, уже вставшее из-за горизонта, неумолимо продвигалось к зениту.

В вагоне появился начальник поезда и отвел дядю Игоря в тамбур. Там он что-то объяснял ему несколько минут, затем прошел в следующий вагон. Дядя Игорь, почесывая лысину, задумчиво проговорил Тимофею и изнывающей от жары